Речь «Работа на благо мира» был представлен мной на мероприятиях в честь двухсотлетия Парижского договора в Национальной портретной галерее Смитсоновского института в Вашингтоне 28 сентября 1983 года.
Для человека, пусть и скромно, но вовлеченного в дело мира, выступать по такому случаю — не только большая честь, но и глубоко трогательное событие.
Парижский договор принес огромную и непреходящую пользу не только Соединенным Штатам и Великобритании, но и делу порядка и гражданственности во всем мире. Его история, ход переговоров и достигнутые результаты во многом отражают вечные аспекты миротворчества в миниатюре.
Этот договор также служит примером того, как важны правильный настрой и характер в столь сложнейшем политическом предприятии. «Возвращающаяся дружба», о которой говорил Джон Адамс применительно к договору, и «воссоединение всех наших давних привязанностей и общих интересов», которыми охарактеризовал его британский переговорщик Дэвид Хартли, отражают как сам дух переговоров, так и их результат.
Разумеется, у США и Англии были общие традиции, но эти прекрасные слова, при наличии должного настроя, вполне можно было бы применить и к некоторым современным конфликтам — например, к Кипру, где турецкая и греческая общины веками жили бок о бок. Или даже к Ближнему Востоку: в конце концов, царства филистимлян (предков нынешних палестинцев) и Израиля сосуществовали в древности и были тесно связаны кровными узами, обычаями и историей. Если бы только принципы Парижского договора можно было перенести на сегодняшние конфликты!
Парижский договор — классический пример того, как ничто не забывается так быстро, как успех. Поскольку на практике он оказался невероятно успешным, в наши дни о нем мало кто помнит. Когда я отправлялся из Нью-Йорка в Вашингтон тем днем, один мой коллега из Франции, эрудированный человек, гордящийся своим широким кругозором, с удивлением спросил, зачем я еду в Вашингтон, вместо того чтобы побеседовать с египетским президентом Мубараком. Когда я объяснил, что направляюсь на празднование двухсотлетия Парижского договора, он довольно резко поинтересовался, что это вообще такое.
Другая особенность договора заключается в том, что в свое время достижения переговорщиков подвергались жесткой критике и неодобрению на родине. Бенджамин Франклин писал о своей работе над договором: «Благословение, обещанное миротворцам, судя по всему, относится к загробному миру, ибо в этом мире у них гораздо больше шансов быть проклятыми». Обеим сторонам, особенно англичанам, докучала извечная проблема сторонников жесткой линии. В Англии сильная партия войны давила на правительство, обладавшее лишь шатчайшим большинством в парламенте. Премьер-министр граф Шелберн лишился поста из-за этого договора, а переговорщик Дэвид Хартли навсегда ушел из большой политики. Тогда, как и теперь, поле для маневра у правительств было крайне узким — гораздо более узким, чем принято думать, — из-за жестких ограничений внутренней политики.
Именно поэтому переговорщикам требовались мужество, четкое понимание цели и преданность делу; порой они даже шли на нарушение инструкций. Двести лет назад это давалось куда проще, чем сейчас, когда безупречная связь далеко не всегда идет на пользу. «Слепой глаз», который адмирал Нельсон применил в битве при Копенгагене, остался привилегией ушедших эпох. Как и большинство современных проблем, американо-британские переговоры переплетались с другими масштабными и запутанными вопросами, часть которых не решена до сих пор — например, проблема Гибралтара. Доктор Джоан Чаллинор, возглавлявшая Национальный комитет по празднованию двухсотлетия Парижского договора, отлично описала эту обстановку:
«Спустя семь лет после начала нашей революции в борьбу втянулись четыре европейские державы, и война охватила не только Северную Америку, но также части Африки, Индии, Карибского бассейна и Средиземноморья. Военные и военно-морские силы европейских держав сошлись в схватке, преследуя каждая свои национальные интересы».
Что ж, с тех пор мало что изменилось.
Однако Бенджамин Франклин и Дэвид Хартли проявили мужество, дальновидность и руководствовались излюбленной мыслью Франклина о том, что «не бывает хорошей войны или плохого мира». Их триумф оказался долговечным. Они доказали, что заключение мира — это не признак слабости, а надежная инвестиция в будущую силу и процветание.
Двести лет спустя ставки стали выше, а проблемы — еще сложнее. И что вообще представляет собой мир? Мир — это состояние относительное, а не абсолютное. Даг Хаммаршельд, размышлявший о деле мира глубже многих, как-то заметил, что Организация Объединенных Наций создавалась не для того, чтобы привести человечество на небеса, а чтобы спасти его от ада. Это очень точное наблюдение о природе мира и его практических гранях.
Сегодня главный вопрос стоит предельно остро — это буквально вопрос выживания, ведь без него любой другой прогресс потеряет смысл просто потому, что некому будет им насладиться. Именно поэтому нам как никогда нужна воля к миру и та степень взаимопонимания, которая позволяет его удерживать. Здесь на сцену и должны выходить такие организации, как ООН. Важно, чтобы нас не отвлекали от этой первоочередной задачи второстепенные шумихи — вроде недавних споров о том, не пора ли ООН «уплыть в закат» из Нью-Йорка. Мир устроен совсем иначе.
Два века спустя, хотя временные рамки и уровень срочности изменились, базовые факторы остались прежними, как и отношение общества к тем, кто служит делу мира. Лучшего описания этого отношения я не встречал:
«Постоянно получая отпор, но никогда не падая духом, они переходили из одного государства в другое, помогая людям улаживать разногласия, выступая против беспричинных нападений и призывая к разоружению, дабы спасти свою эпоху от непрекращающейся войны. Ради этого они беседовали с правителями и поучаствовали простой народ, нигде не добиваясь громкого успеха, но упрямо продолжая свой труд, пока цари и простолюдины не уставали их слушать. Тем не менее, не сдаваясь, они вновь и вновь привлекали к себе внимание».
Так описывал своих последователей древнекитайский философ IV века до н.э. Сун Цзы. И снова: мало что изменилось.
Управленцам — особенно демократическим правительствам — сегодня свойственно ощущать свои возможности более узкими, чем когда-либо. Отчасти потому, что современные средства связи и СМИ позволяют публике реагировать на события практически мгновенно. Ситуацию дополнительно запутывают перманентные выборы, служащие удобным поводом для промедления. На данный момент на подходе выборы в Турции и Аргентине, референдум по конституции в ЮАР, смена руководства в Израиле и, разумеется, каждые четыре года — выборы в США. Все это крайне усложняет эффективные действия на пути к миру.
Важно помнить, что миротворчество может быть физически опасным. В мире всегда найдутся экстремисты, готовые пойти на убийство ради срыва мирного процесса. Вспомним графа Бернадота, нашего ближневосточного посредника; короля Абдаллу, самого дальновидного из послевоенных арабских лидеров, павшего жертвой своей мирной позиции; Махатму Ганди, убитого за проповедь сосуществования индусов и мусульман. Вспомним умеренных деятелей ООП и президента Садата. Работа по установлению мира порой бывает жестокой.
Помимо прямой угрозы жизни, она требует огромного морального мужества. У кого хватит духу пойти на колоссальный риск и повернуть вспять гонку ядерных вооружений? Пожалуй, это важнейший вопрос государственного масштаба в наше время.
Каковы же главные требования к миротворческой работе? Снова процитирую Дага Хаммаршельда:
«Политика и дипломатия — это не игры воли и сноровки, где результаты не зависят от характера самих игроков. Итог определяется не поверхностными талантами, а последовательностью деятелей в их стремлениях и ценностью их идеалов. Вопреки расхожему мнению, нет другой интеллектуальной сферы, которая столь безжалостно проверяла бы человека на прочность, как политика. Жонглер может легко сорвать минутные аплодисменты публики, но прочные результаты создает лишь терпеливый созидатель».
В этом важнейшем деле упорство незаменимо. Плохая пища, ее дефицит или банальный дискомфорт тоже могут сослужить службу. Мой давний наставник и друг Ральф Банч, совершивший невозможное при заключении соглашений о перемирии между Израилем и его арабскими соседями в 1948–1949 годах, вел переговоры на Родосе в спартанских условиях — во многом из-за того, что еда в «Отеле де Роз» была почти несъедобной. Он всегда утверждал, что это сильно помогало процессу. Стоит опасаться слишком сытых и избаствленных комфортом переговорщиков.
Но прежде всего значение имеют личный настрой, характер, мужество и профессионализм тех, кто служит миру — именно в таком порядке. Позвольте еще раз привести сформулированные Хаммаршельдом правила для миротворцев. Пусть они кажутся чересчур возвышенными, но в них заложена глубокая правда:
Важнее отдавать отчет в причинах собственного поведения, чем пытаться понять чужие мотивы.
Сохранить «лицо» оппонента важнее, чем свое собственное. Если, защищая чужие интересы, вы параллельно ищете выгоду для себя, успеха не ждите.
Найти прочный выход из конфликта можно лишь тогда, когда вы научились смотреть на противника объективно, одновременно пропуская его трудности через себя.
Тот, кто «любит людей», раз и навсегда побеждает того, кто ими пренебрегает.
Успешная ложь — это ложь вдвойне; исправлять допущенную ошибку гораздо тяжелее, чем говорить правду. Лишь бескомпромиссная честность способна добраться до того фундамента порядочности, который всегда можно обнаружить даже под толстым слоем зла.
Повторюсь, принципы эти высокие, но исполненные глубокого смысла. Пожалуй, лучше всего их описывает емкое слово «целостность».
Чтобы созидать мир, нужно понимать чужие мотивы и оставаться над схваткой. В этой связи я хочу сказать пару слов о миротворчестве как таковом — о той практике, которая создает атмосферу для переговоров. Это особенно актуально в свете наших сегодняшних тревог вокруг Ливана.
Спустя тридцать восемь лет и семнадцать миротворческих операций у меня есть мечта. Я мечтаю о миссиях, в которых силы США, СССР и других великих держав будут действовать совместно под мандатом и руководством ООН. Вряд ли я доживу до этого при жизни, но рано или поздно это должно случиться. В конце концов, именно это закладывалось в Устав ООН. А пока приходится довольствоваться меньшим.
Принципы наших миротворческих операций сравнительно просты. Они требуют широкой политической поддержки и опоры на мировое сообщество. Оружие разрешено применять исключительно в целях самообороны, поэтому миротворцы вооружены легко. Они обязаны оставаться над конфликтом и никогда не становиться его участниками. Их задача — обеспечить прекращение огня и поддержание порядка между враждующими сторонами, создавая тем самым почву для мирного поведения и переговорной атмосферы. И им требуется хотя бы минимальное, пусть и неохотное, сотрудничество всех вовлеченных сторон.
В Ливане мы видим, как старая концепция ООН соседствует с новой — Многонациональными силами. Последние гораздо мощнее в военном плане и обладают колоссальной огневой мощью, превосходящей любые операции ООН. На данный момент их поддерживают как минимум три авианосца. Однако у них куда меньше гибкости, меньше возможностей для маневра, и они гораздо уязвимее в критических ситуациях. Причина кроется в узкой политической базе: на Ближнем Востоке их воспринимают как прозападную акцию НАТО. К тому же четыре разных контингента не имеют единого жесткого командования. Пока все тихо, это работает, но при сбое в ситуации возникает серьезнейший риск, поскольку каждый контингент действует оглядки на собственные национальные инструкции и приоритеты. В итоге, когда дела идут наперекосяк — как это случилось в Ливане в последние недели, — Многонациональные силы начинают вызывать бурные споры. Они превращаются в часть проблемы, а не в нейтрального арбитра, и воспринимаются как предвзятая сторона.
К сожалению, изменить курс в Ливане сейчас невероятно сложно. Год назад именно Израиль и США возражали против развертывания сил или наблюдателей ООН в Бейруте. Четырнадцать месяцев спустя ирония судьбы заключается в том, что США, Израиль и ливанское правительство жаждут передачи полномочий ООН, тогда как Сирия и Советский Союз этому противятся. Это удручает. Мы должны упорно искать пути для восстановления баланса в интересах самого ливанского народа.
Помимо локальных задач в таких горячих точках, как Ливан, смысл миротворчества заключается в сдерживании региональных конфликтов в мире, где любая местная искра способна разжечь глобальную ядерную войну. Именно поэтому наши скромные усилия приобретают столь колоссальный вес. Этот инструмент необходимо развивать, понимать и всячески поддерживать.
Дело мира не завершается никогда и редко приносит полностью удовлетворительные результаты. Оно требует немыслимого терпения. И тем не менее реальные усилия по примирению — это та самая стена, которая отделяет относительно упорядоченный мир от хаоса, цинизма и отчаяния. Динамика процесса жизненно важна для поддержания хрупкого баланса там, где иначе разверзнется пучина безнадежных конфликтов. Борьба за мир — важнейшая часть общей битвы.
В завершение позвольте дать несколько советов («чего делать не стоит») тем, кто занимается миротворчеством, основываясь на собственном опыте:
Не забывайте про тайминг: всему свое время, как говорится в Библии.
Не ныряйте в пустой бассейн. Это произведет фурор, но оставит вас оглушенными и недееспособными. Нырять в кипяток столь же неблагоразумно. Сначала нужно обеспечить хотя бы минимальные условия для продуктивной работы.
Не уповайте слепо на разум. Иногда апелляция к страхам, предрассудкам или тщеславию оказывается эффективнее.
Не позволяйте втянуть себя на чью-либо сторону, рассчитывая при этом сохранить репутацию беспристрастного арбитра.
Не говорите людям то, что они, по вашему мнению, хотят услышать. Суть игры — в завоевании доверия, на что уходят годы. А ложь вскроется в самый неподходящий момент.
Не гонитесь за популярностью. Достаточно и простого уважения.
Не требуйте от партнеров по переговорам политического «самоубийства». Ваша цель — предоставить им достойный выход из сложного положения.
Не приписывайте себе лавры за любые успехи. Людям, попавшим в беду, признание нужнее, чем вам.
Не выходите из себя — разве что намеренно или ради принципиальных вопросов.
Не хлопайте дверями и не позволяйте делать это другим.
Не загоняйте людей в угол. Это делает их опасными, параноидальными и упрямыми.
На протяжении нашей жизни мы сократили предел безопасности до опаснейшей черты. В некоторых ситуациях у нас остается менее восемнадцати минут на принятие решений, способных покончить со всей организованной жизнью на планете, и вскоре этот лимит может сжаться до шести минут. Связь стала мгновенной. В этом технологическом кошмаре нам нужны не просто миротворцы — нам нужны государственная мудрость, лидерство, смелость, а также четкое осознание срочности и необходимость корректировки наших институтов и политики. Да, Организация Объединенных Наций работает несовершенно, но это лишь повод удвоить усилия, чтобы заставить ее функционировать должным образом. Для этого требуется последовательный и серьезный политический курс на поддержание мира и порядка. Нас не должны отвлекать сиюминутные события или слепые эмоции.
Отсутствие глобальных войн на протяжении тридцати восьми лет притупило бдительность людей. Трагедия со сбитием корейского авиалайнера (рейс 007) должна послужить суровым напоминанием о том, насколько опасной может быть атмосфера изоляции, паранойи и зацикленности на национальной безопасности, и во что она способна вылиться в куда более очевидных сценариях.
Помимо лидерства, мы отчаянно нуждаемся в масштабном просвещении общества относительно истинной природы политики — как внутренней, так и внешней — и подлинной сути войны. Правительства должны опираться на гражданское общество с трезвым, информированным и реалистичным взглядом на мир.
Мы больше не можем позволить себе легкомысленное отношение к делу мира, столь метко описанное Сун Цзы в IV веке до нашей эры. Сегодня этот вопрос имеет высочайший, критический приоритет, поскольку на кону стоит само выживание человечества. Нам нужны не просто новые Франклины и Хартли — нам необходимы те гражданские устои, тот дух, настрой и традиции, которые позволили им и их труду увенчаться успехом.
ПРИМЕЧАНИЯ
Письмо Хартли американским комиссарам от 4 сентября 1783 г., цитируется по: Richard B. Morris, The Peacemakers: The Great Powers and American Independence (New York: Harper & Row, 1965), p. 437.
Письмо Франклина Генри Лоуренсу от 15 мая 1782 г., цитируется по: Morris, Peacemakers, p. 439.
Чаллинор в Bicentennial of the Treaty of Paris Newsletter, Feb. 1983.
Письмо Франклина Джозефу Бэнксу от 27 июля 1783 г., цитируется по: Morris, Peacemakers, p. 450.
Сун Цзы, цитируется по: Arthur Waley, The Way and Its Power (London: George Allen & Unwin, 1934), p. 90.
Выступление Дага Хаммаршельда на открытии сессии в Университете Джона Хопкинса, 14 июня 1955 г. (Пресс-релиз ООН SG/424, 13 июня 1955 г.).
Даг Хаммаршельд, Markings (11.9–20.55), цитируется по: Urquhart, Hammarskjöld (New York: Alfred A. Knopf, 1972), p. 32.
Брайан Уркарт